- Скажи мне, почему я согласилась на всё это? – Ривана мрачно восседает на груде монет, то и дело перемещая хвост с места на место, чтобы на него не наступила неугомонная дочь её первой принцессы, она же крестница самой виверны.

- Потому что это весело? – радостно предполагает Илиэтта, с трудом карабкаясь на стремянку. С трудом – потому что прижимает к груди собранные в причудливую гирлянду ожерелья, а стремянка стоит тремя ножками на каменном полу пещеры, а одной – на золотом подносе, который скользит по полированному граниту.

- Нет! – рявкает Ривана. – Потому что, согласно пункту восьмому параграфа сто сорок девятого Свода Правил и Прав, убийство подмастерья, либо ученика, либо подопечного карается штрафом в размере половины либо всего движимого имущества, либо каторжными работами от десяти до пятидесяти лет, либо смертной казнью в зависимости от социального статуса подмастерья, либо ученика, либо подопечного, а также условий договора, заключенного между мастером, либо учителем, либо попечителем и родителями либо опекунами подмастерья, либо ученика, либо подопечного.

Илиэтта качает головой, споро развешивая гирлянду по стене и частично потолку:

- Ну ты и зануда-а-а-а-А!

Ривана едва успевает, метнувшись вперёд и разбросав монеты по всей пещере, подхватить свою «подмастерье, либо ученика, либо подопечного»:

- Смотреть надо, куда стремянку ставишь, глупая девчонка! – и возвращается в свой угол, сметая хвостом монеты в кучу. Принцесса отряхивает юбки и показывает язык:

- И не страшно, и не страшно! Ой, торт! – и, подхватив расшитый подол, бежит в оборудованную в соседнем отнорке кухню.

- Торт? – удивляется Ривана.

- Да-а, - доносится сквозь «ай» и «ой». Виверна качает головой: неделю назад Илиэтта нашла в Списке Полезных в Быту Заклятий, Заговоров и Пришепётываний огнеупорное заклинание и теперь периодически забывает его подновлять.

- Зачем? – Ривана, конечно, честно прочла обнаруженный крестницей Кодекс Празднования Основных Праздников Человеческих, равно Эльфийских, равно Драконьих, равно Гномьих от корки до корки, но торта в разделе «Рождество, оно же Середина зимы, оно же Обновление года» виверна не помнила. Гирлянды на стенах – помнила, сапожок, привешенный к камину (Илиэтта долго перебирала свою обувь, а потом, не мудрствуя лукаво, прибила к каминной полке трофейный рыцарский сапог), - помнила. Даже про наряженное хвойное дерево типа ель, либо сосна, либо туя, либо композиция из ветвей можжевельника – помнила. Но про торт в книге ничего не было. Кстати, о дереве…

- За ёлкой не полечу! – строго сообщает виверна воспитаннице и, повертевшись на груде монет, сворачивается клубком.

- И не надо, - весело отзывается принцесса, чем-то громыхая и звеня в кухне. – Ёлку Тар принесёт.

- Тар? – удивляется Ривана, мысленно перебирая Полный Список Принцев, Рыцарей и Молодых Дворян за уходящий год. Никакого Тара в нём не значится.

- Да, - Илиэтта осторожно огибает угол, ставит перед наставницей тарелку с красно-коричневым слоистым нечто. Нечто подрагивает и пахнет шоколадом и малиной.

- Это ещё что? – подпрыгивает виверна.

- Это желе, - принцесса чертит по полу носком домашней меховой туфельки и невинно хлопает глазами. – Шоколадно-малиновое, вкусное. Десерт такой.

Ривана с сомнением оглядывает и обнюхивает подношение, осторожно откусывает кусочек… Ровно через полторы минуты желе на тарелке заканчивается, и Ривана возвращается к допросу:

- Зачем тебе торт и кто такой Тар?

- Торт – это вкусно, я нашла новый рецепт и решила попробовать.

- Хорошо, - кивает Ривана. – А Тар?

Илиэтта внезапно заливается краской:

- Это мой друг. Мы вместе латынь учили у мастера Лиррена. И я…

- И ты пригласила его на праздник, - качает головой Ривана. Вся в мать, Илонна Ренара тоже притащила без предупреждения, предварительно вымуштровав почти до идеала – и когда успела, спрашивается, если из пещеры почти не отлучалась? А идеалом нынешний король признан не был, потому что притащил виверне охапку маргариток, на которые у Риваны оказалась жутчайшая аллергия. Он, конечно, не хотел, а Илонна и не знала, но когда это виверна упускала возможность поворчать?

- Ты не сердишься? – Илиэтта смотрит, склонив увенчанную простенькой домашней тиарой голову к плечу, а в глазах у неё пляшут смешинки. И выбившаяся прядка ничуть не прибавляет принцессе кротости, смирения и что там ещё положено юным девицам благородного происхождения согласно Правилам Хорошего Тона, Специальное Издание для Благородных Девиц и Девиц, Желающих Выглядеть Благородными.

- Это бесполезно, бесперспективно и, как показывает практика, малоэффективно, - строго отвечает крестнице Ривана и жалобно добавляет:

- А желе ещё есть?

- Три ведра, - гордо отвечает Илиэтта. – Я знала, что тебе понравится, - и бросается виверне на шею.

- Прекрати, - строго говорит Ривана, уворачиваясь. – Иди лучше дверь открой, ёлка прибыла, - и благодушно усмехается, когда воспитанница удивлённо смотрит на неё. – Хотя возможно, это очередной спаситель там топает. Но спаситель вряд ли стал бы стучаться.

- Топает? – переспрашивает Илиэтта, расцветая улыбкой, а в маленький гонг, повешенный у двери, и вправду деликатно бьют.

- Это Тар, - сообщает очевидное принцесса и бежит к двери. Негромко, но въедливо скрипят петли, впуская в пещеру волну морозного воздуха и улыбающегося юношу с маленькой ёлочкой в одной руке и корзиной апельсинов - в другой. У Риваны тут же начинает свербеть в носу, а поскольку над ельниками она летает без проблем…

- Здравствуйте, - успевает сказать Тар до того, как мощным чихом его выметает из пещеры вместе с ёлкой и корзиной.

Илиэтта, к её чести, помедлив с полсекунды, бросается не к нему, а к виверне, с горестным оханьем принимается метаться вокруг неё, бестолково маша руками и роняя вазы. Ривана прячет довольную улыбку за очередным «апчхи!», а флакон с перечной настойкой в груду монет. Илонна семнадцать лет назад в такой же ситуации бросилась к Ренару, а до трактата «Анатомия, Физиология и Психология Драконов и Драконидов» добралась уже став королевой. Ривана с лёгкой ностальгией вспоминает скандал, который учинила ей её первая воспитанница, узнав, что у драконов не бывает аллергии, и старательно чихает. От Илиэтты этот трактат надёжно спрятан – стоит на самом видном месте в дворцовой библиотеке – а слово своё Илонна сдержала.

Барсик очень удивился, когда, выскочив утром на крыльцо, увидел странное белое, укрывающее землю. Странного белого было много, оно укутывало скамейку у стены, клумбу, куст сирени, в котором летом так весело ругались маленькие серые птички, верхушку забора… И вообще покрывало весь двор, уходя далеко-далеко за его пределы. Вчера ещё этого белого не было. Откуда взялось? Что такое? Опасное или хорошее? Барсик боязливо тронул это белое лапкой и на всякий случай отскочил к двери. Белое не ответило и совсем никак не отреагировало. Барсик вдумчиво осмотрел лапку, лизнул и, подойдя поближе, потрогал основательней. Белое стало мокрым и холодным. Барсик отпрянул, сердито фырча и тряся лапкой. Зачем мокрое? Зачем это сюда принесли? Уберите!

- Это снег, дурашка, - ласково сказала мама-хозяйка и погладила Барсика между ушами. – Он не опасный.

Не опасный? А зачем тогда он мокрый? Барсик недоумённо посмотрел на маму-хозяйку и сунулся в это «снег» носом. Носу тоже стало холодно и мокро. Барсик возмущённо взмявкнул и стукнул белое лапой, чтобы не смело обижать хорошего котика. «Снег» внезапно разлетелось пушистыми хлопьями в разные стороны. Барсик заинтересовался. Подобрался, готовый в любой момент бежать и прятаться, – он был очень храбрым котиком и не боялся даже большой воющей штуки, которую папа-хозяин называл «пылесос», но это белое… оно же мокрое! пришло неизвестно откуда! – и стукнул лапой посильнее. Белое снова взмыло хлопьями, уже покрупнее, рассыпавшись дальше и частично осев на серой Барсиковой шубке. Барсик опять возмутился: оно ещё и нападает! – и принялся бить «снег» уже двумя лапками, азартно взрявкивая.

- Ну вот и хорошо, - рассмеялась мама-хозяйка. – Играй тут, а мы пока ёлку поставим.

Про ёлку Барсик знал, что она колючая, зелёная и странно, но не отвратительно пахнет. Куда и зачем её ставить, котик не понял, но решил, что ёлка от него не уйдёт – в отличие от этого «снег», ёлка не разлеталась клочьями от удара, - и, грозно мяукнув для храбрости, отважно двинулся в белое, высоко поднимая лапки, чтобы не намокли. «Снег» оказалось мягким и пушистым, а лапки быстро привыкли к кусающему подушечки холодку, и Барсик заскакал по двору, подбрасывая белое-пушистое в воздух и ловя его на лету. Снег, значит…

А потом Барсик удивился ещё раз – когда заметил рядом со своими следами чьи-то ещё. Следы были такими же, как у него, но у следов Барсика был сам Барсик, а у этих, новых, не было никого. А сами следы были: появлялись рядом с лапками Барсика каждый раз, как он делал шаг, и никуда не исчезали. Барсик озадаченно сел в снег, обернул лапки хвостом и задумался. Следы замерли рядом с ним и никуда больше не двигались. Барсик осторожно принюхался: пахло белым-холодным, немножко землёй и – совсем чуть-чуть – соседским Шариком, который был старый, добродушный и совсем не опасный. Немного подумав, Барсик решил, что звать маму-хозяйку не нужно, раз эти следы не нападают и вообще не двигаются, и осторожно двинулся к бывшей клумбе. Следы пошли рядом с ним. Барсик остановился, а потом распушил хвост и отважно прыгнул на них, свалив кого-то, и тут же отскочил, выгнув спину и подпрыгивая на месте. Сейчас я тебя, нечего тут ходить! Взлетевший от его прыжка снег медленно и красиво опустился назад, обрисовав хозяина следов – это оказался такой же котик, только поменьше. Барсик удивлённо муркнул. Снежный котик пригнул голову и мяукнул в ответ – негромко и весело. Барсик обрадовался и напрыгнул. Снежный котик увернулся и «напал» в ответ. Два котика, свившись в клубок, покатились в сугроб, разбрасывая снег, распались, помчались к забору… Барсик гнался за снежным котиком, потом убегал от него, боролся с ним и снова убегал. Время от времени с другого котика осыпался снег, и тогда Барсик недовольно фырчал, а другой котик стрегмлав пробегал через сугроб, снова покрываясь белыми пушистыми хлопьями, и игра продолжалась.

- Барсик! – на крыльцо выбежала мама-хозяйка, зябко кутаясь в платок, заплясала босыми ногами по холодным доскам. – Ты домой не хочешь?

- Мяу! – отозвался Барсик и немного виновато посмотрел на снежного котика. Тот дёрнул полуосыпавшимся ухом, сунулся носом в Барсиков нос и, развернувшись, помчался куда-то за дом, на ходу стряхивая с себя снежные хлопья. Придёт завтра. Хорошо. За бантиком на нитке бегать, конечно, весело, но играть с другим котиком куда веселее. Барсик фыркнул и побежал к двери.

- Набегался? Наигрался? Что, понравился тебе снег? – защебетала мама-хозяйка, наклонившись, погладила серую шубку. – Ух, холодный, весь снег на себя собрал? Ну заходи, заходи. У нас ёлка!

Да, её же куда-то поставили! Барсик встряхнулся и бросился мимо миски в комнату – разведывать.

Ёлка была… странная, день сюпризов у Барсика, не иначе. В углу комнаты стояло зелёное-колючее деревце, украшенное разными сверкающими штуками. Вот удивительно! Зачем? Барсик прижал уши, шмыгнул за диван и оттуда по-пластунски подобрался к сверкающей колючей-зелёной. Принюхался и выпрямил лапки, шагая уже без опаски: пахло знакомо, так, как в леске, в котором гулял Барсик, случайно сбежав со двора. Ох, и ругалась тогда мама-хозяйка! Безобразником обозвала! А Барсику просто любопытно было, хоть и страшно немного, ему и сейчас любопытно, но лаз под калиткой папа-хозяин закрыл, а самого Барсика неделю выводили гулять на шлейке. И кто тут безобразник? И зачем они повесили на ёлку всё это странное и сверкающее? Барсик вытянул усы к колышущейся блестящей толстой верёвке, свисающей с ветвей.

- Ёлку не урони, - предостерегающе сказала мама-хозяйка. Барсик обиженно дёрнул хвостом: ну что ж он, совсем глупый? Один раз всего вазу уронил – до сих пор вспоминают! Зачем тогда поставили, если хорошему котику подходить нельзя? Притащили зачем-то в дом дерево, штуками всякими увешали – дразнятся, что ли? Барсик дёрнул хвостом ещё раз и забрался под ёлку – обдумывать, что с этой ёлкой делать. И замер: с висящего на нижней ветке шара на него смотрел снежный котик. Тот самый, с которым они сегодня играли.

В Таун-он-Лонг-Лейк никогда ничего не происходит. Таун-он-Лонг-Лейк – маленький городок, затерянный среди лесов и озёр, городок со своим укладом и своими привычками, тихий и спокойный. В нём ни-ког-да-ни-че-го-не-слу-ча-ет-ся. И жители этим очень гордятся. «У нас тихо и спокойно», - говорят они. «Зачем нам что-то менять?», - говорят они. «Нам и так хорошо», - говорят они. И Таун-он-Лонг-Лейк продолжает жить спокойно, размеренно и немного сонно.

Разумеется, совсем ничего не меняться не может: миссис Трамбл прошлой весной высадила на клумбе жёлтые тюльпаны вместо привычных красных, а помощнице кондитера Молли кузен осенью прислал из столицы новую шляпку, конечно, плохо сочетающуюся с её стареньким пальто, но зато с лентой, прекрасно оттеняющей цвет глаз и без того прехорошенькой блондинки. А мистер Статтен дочитал неизменного Диккенса и теперь у него при себе другая книга, обложку которой ещё никто не успел разглядеть. Успеется, мистер Статтен читает медленно, больше глядя на происходящее вокруг, чем в книгу, так что время у горожан есть. Торпы завели рыжего кота, а кокетка мисс Лиллиан – маленькую визгливую собачонку, для которой к зиме пришлось заказывать пальто – настолько мёрзло это нелепое создание. Старший сын Браунов пошёл в школу, а младшая дочь вдовы Тукс – её закончила. Вот и все, пожалуй, перемены за последний год. Ах, нет, нет, постойте. Ещё было – кажется, в мае или в июне – забавное. Пьянчужка Роб, очищая от голубиных наносов памятник мэру-основателю, возвышающийся точно напротив церкви, по неосторожности отбил у него руку. Да так перепугался, что аж протрезвел, сбегал к столяру Томасу за клеем и долго, дотемна, возился у постамента, виновато бормоча. А утром обнаружилось, что рука-то наоборот приклеена, локтем не в ту сторону! Роб с перепугу обратно опьянел, прямо там же, где увидел. Только никто его не ругал, посмеялись сдержанно, да помогли бедняге всё исправить. А зачем ругаться? Статуя старая, хрупкая, Роб честно пытался починить то, что испортил, да ведь не скульптор же он, что с него требовать?

Жители Таун-он-Лонг-Лейк вообще отличаются редкостным дружелюбием, поспешных решений не принимают, а к новому, изредка всё же появляющемуся в Таун-он-Лонг-Лейк относятся хоть и с некоторой осторожностью, но вполне добродушно. «Возлюби ближнего своего», - ласково и спокойно вещает с амвона отец Джейкоб, и горожане соглашаются с ним. «А как же иначе?» - говорят они. «Это ведь наш общий город», - говорят они. «Сегодня я помогу тебе, а завтра помощь может понадобиться мне», - мудро рассуждают они. И никогда не гонят прочь случайно забредших в Таун-он-Лонг-Лейк чужаков, а наоборот, помогают устроиться, найти дело по душе.

Так и последних пришлых – двух весёлых ребят немного бандитского вида и девушку чуть постарше их, со строгим лицом и укоризненным взглядом – приютили и обогрели. И ни о чём не расспрашивали, захотят – расскажут сами. И ни разу не пожалели горожане о своём радушии, ни разу не ошиблись. Вот и сейчас: строгая Глория преподаёт в школе словесность и литературу, Зак – тот, что повыше и посильнее, пошёл помощником к зеленщику, а Майки, вертлявый и говорливый – подмастерьем к столяру. И жизнь в Таун-он-Лонг-Лейк снова стала ленивой и спокойной, и была такой ровно полгода – как раз до Сочельника…

Утром двадцать четвёртого декабря в дом мэра ворвался пьянчужка Роб, трезвый и по поводу праздника обряженный в старенький парадный пиджак с кожаными заплатами на локтях, и, неистово размахивая руками, запинаясь и тараща от ужаса глаза, сообщил, что пропал Ящик Для Писем. Мэр, как был в плюшевом халате, тапках и ночном колпаке, выскочил из дома и обнаружил на месте Ящика лишь покорёженные опоры да придавленную камнем записку с требованием выкупа золотом по весу самого Ящика. Это была катастрофа, какой в Таун-он-Лонг-Лейк никогда не случалось.

Дело в том, что Ящик Для Писем был не обычный, а чудесный. Он стоял у памятника мэру-основателю с незапамятных времён и обладал свойством отправлять опущенные в него письма и почтовые карточки адресатам, где бы они ни находились – хоть в далёкой Австралии. А два раза в неделю в Ящике обнаруживались письма, адресованные жителям Таун-он-Лонг-Лейк. И всё это без почтальонов! Горожане так привыкли к своему замечательному Ящику, что уже давно не задумывались, что за силой он обладает. Просто опускали в него письма, а через два-три дня получали ответ – удобно, что ни говори. И вот теперь Ящик пропал. И как раз накануне праздника, когда все – абсолютно все жители Таун-он-Лонг-Лейк уже опустили в него письма родным и близким, а дети – нарядные карточки, на которых аккуратными буквами каждый год писали Санта-Клаусу свои немудрёные желания и поздравления. Мэр схватился за голову, велел Робу немедленно позвать констебля и поспешил домой переодеваться и считать свои сбережения – Ящик надо было выручать, мэр не может оставаться в стороне, когда в городе такая беда.
Новости в Таун-он-Лонг-Лейк всегда разносятся быстро. Вот и сейчас первые взволнованные горожане появились на площади едва ли не раньше констебля Джайлза. И продолжали прибывать. Мэр вздохнул, подождал, пока соберутся все и спокойным голосом зачитал требование похитителей. Горожане зашептались, заворчали, кое-где заплакали дети, которых, впрочем, тут же успокоили. Констебль Джайлз принял суровый и исполнительный вид, а пьянчужка Роб взял наизготовку метлу, которой обычно мёл площадь, выражая готовность немедленно сражаться с кем угодно. Мэр благодарно кивнул им, громко, чтобы все слышали, отдал приказ констеблю начать поиски Ящика. В толпе горожан тут же нашлись добровольцы в помощь стражу правопорядка, и, попросив держать их в курсе дел, небольшой, но добротный отряд скрылся в переплетениях улочек Таун-он-Лонг-Лейк.

Оставшиеся горожане тоже не остались в стороне, организовав сбор золота. На месте Ящика Для Писем появилась корзина, в которую каждый опустил столько, сколько посчитал нужным. Мэр стал первым, пожертвовав карманные часы с гравировкой и полтора десятка золотых монет (и, не будем думать плохо о почтенном пожилом человеке, каждые полчаса он клал в корзину что-нибудь ещё – тихо и как можно незаметней, дабы не смущать горожан своим состоянием). Мисс Лиллиан удивила всех, оставив в корзине не только собственные украшения, но и золотую брошку с ошейничка своей собачки. Миссис Трамбл принесла медаль «Лучшему Цветоводу», полученную ею на конкурсе несколько лет назад, а Том Браун, первым из детей города, приволок свою копилку… За всей этой грустной суматохой, никто и не заметил как троица уже-почти-не-новичков исчезла. Растворилась, скрывшись в одной из улочек. Впрочем, что-то в корзину они клали, так что вспомнивший было о них мэр махнул рукой. В конце концов, жизнь в городе останавливать было нельзя.

Сам мэр оставался на площади, руководя сбором средств, выслушивая то и дело прибегающих от поисковой группы мальчишек и успокаивая жителей. Так или иначе, с Ящиком или без, но Рождество должно было состояться. И нужно было кому-то проследить за установкой ёлки и подготовкой раздачи подарков от мэрии, Церкви и соседствующей с Таун-он-Лонг-Лейк Обители Чистоты Помыслов. И не стоило забывать о прилавках с угощением и традиционной бочке глинтвейна… И пусть без Ящика площадь казалась осиротевшей, мэр не терял надежды и заражал этой надеждой горожан. Отец Джейкоб сновал по площади и всему городку вместе с ним, помогая, выслушивая, благословляя. Впервые за много лет этого было недостаточно.

Отряд констебля Джайлза вернулся уже в сумерках, не найдя не только Ящика, но даже следов. Мэр лично поблагодарил каждого, вручил по стаканчику с горячим чаем и с тяжёлым сердцем ушёл переодеваться для традиционной поздравительной речи. Корзина с монетами и украшениями, собранными жителями Таун-он-Лонг-Лейк, торчала на месте Ящика уродливой бородавкой. Горожане собрали всё, что могли, но никто не знал, хватит ли этого, в конце концов, Ящик никто не взвешивал – не было необходимости. А если не хватит? И скорее всего не хватит – мэр припомнил большой каменный короб, изукрашенный затейливой резьбой. И ведь даже отец Джейкоб пожертвовал ту часть церковной утвари, которая была не латунной… Но этого могло не хватить. И пусть констебль Джайлз обещал поймать воришку, когда тот придёт за платой, а пьянчужка Роб пригрозил поколотить негодяя метлой, на душе у мэра было сумрачно. Однако делать было нечего. Мэр поправил парадный шарф и вышел на изукрашенное лентами и еловыми лапами крыльцо.

И застыл, первым с высоты пяти ступеней увидев странную процессию, вывернувшую на площадь с одной из боковых улочек.

- Ящик вернулся! – почти сразу же радостно завопил Том Браун. И это было правдой. Мэр, едва сдерживая слёзы, смотрел, как Зак и Майки, согнувшись в три погибели, едва ли не по земле волокут Ящик Для Писем, а улыбающаяся – улыбающаяся! - Глория идёт следом за ними, каким-то прутиком тыча в спину весьма подозрительного угрюмого типа, странно знакомого, но скрючившегося так, что лица было не увидать. Горожане, радостно гомоня, расступались перед этой четвёркой, вытянув шеи, смотрели, как парни ставят Ящик на принадлежащее ему место, и как крепления со скрежетом врастают в каменный короб.

- Слава Богу, - выдохнул мэр. Ящик скрежетнул в последний раз и выплюнул пачку писем и открыток, веером разлетевшихся по площади – каждое точно в руки адресату. Над городком полетели радостные возгласы… и стихли. Горожане поворачивались к человеку, который стоял у крыльца мэрии и даже не пытался сбежать, хотя прутик Глории не мог считаться хоть сколько-нибудь серьёзным оружием, а мужчина был куда крупнее и сильнее девушки.

Мэр вытер лицо шарфом, смахивая слёзы радости и принимая серьёзный вид, потом шагнул вперёд, пожал руки сияющим Заку и Майки, немного робея – как, впрочем, и всегда – поклонился Глории. И сощурился на приведённого ею вора, уже узнав его, но всё ещё не желая верить, что на подобную гнусность оказался способным кто-то из своих, из жителей Таун-он-Лонг-Лейк. Это было немыслимо. И это было печальной правдой.

Глория переложила прутик в другую руку и раскрытой ладонью толкнула вора в спину, заставляя выпрямиться. Удивлённый и горестный вздох пронёсся над площадью. Пекарь Джон ответил злобным затравленным взглядом и стиснул зубы. Неслышно подошедший отец Джейкоб покачал головой, но промолчал. Мэр вздохнул:

- Я не буду спрашивать, зачем ты это сделал, Джон. Видимо, у тебя были на то веские причины. Ты всегда мог попросить помощи, мы бы не отказали. Ни в чём. И ты это знаешь. Ты предпочёл принести горе тем, кто считал тебя другом, братом, добрым горожанином. Ты обманул наше доверие, ты обманул нас, Джон. Убирайся вон и никогда не возвращайся в Таун-он-Лонг-Лейк, здесь нет больше ничего для тебя.

Горожане поражённо ахнули, зашептались, потрясённо качая головами – из Таун-он-Лонг-Лейк ещё никогда никого не выгоняли. Но это было единственно верным решением – никто больше не заговорил бы с Джоном, не подал ему руки, не купил бы у него хлеб. Он уже перестал существовать для соседей, и лучше бы ему поискать счастья где-нибудь ещё.

Джон заметался взглядом по площади, ни в одном лице не найдя сочувствия или понимания, шагнул было к корзине – но дорогу ему заступил Зак, радостно улыбнулся самой бандитской улыбкой, выразительно тряхнул кулаком. И бывший пекарь, съёжившись и втянув голову в плечи, бросился прочь. Толпа расступалась перед ним, освобождая путь. Никто не окликнул Джона, горожане лишь качали головами сочувственно и укоризненно.

- Мы проводим его, - мягко сказала Глория и направилась вслед за Джоном. Зак и Майки догнали её. Мэр обеспокоенно шагнул было следом, но отец Джейкоб мягко коснулся его плеча:

- Не нужно, друг мой. Всё будет в порядке.

И мэр поверил. И наконец вспомнил о торжественной речи, листы с которой сжимал в кулаке. Но – впервые за много лет – говорил он не по бумаге, а горожане хлопали в ладоши и зачитывали вслух отрывки из полученных писем. И дети пели «Святая ночь», так что, казалось, звёзды плакали от умиления, а монахини из Обители Чистоты Помыслов смеялись, распаковывая всё новые корзины с пряниками и сдобой. А Ящик Для Писем выплёвывал всё новые и новые открытки...

И только пьянчужка Роб, успевший во время поисков пропустить стаканчик с горя, а потом ещё два – на радостях, долго-долго смотрел на дом, за которым скрылась неразлучная троица, потрясённо открыв рот и мелко крестясь. А наутро пришёл к отцу Джейкобу и битый час нёс околесицу про золотые светящиеся крылья и сияющие нимбы. И даже не удивился, что его не перебивают и не отчитывают за пьянство.

***


- Ребята, а вы понимаете, что мы сделали? Мы же теперь…
- Ну да, будем оберегать этот городишко до скончания времён. Так ведь, Глори?
- Мы нашли дом, балбесы.
Весёлый смех невидимыми искрами осыпается на спящий Таун-он-Лонг-Лейк, в котором никогда ничего не происходит. А если вдруг и случится что-нибудь – всё обязательно закончится хорошо и даже лучше. Такой уж он, Таун-он-Лонг-Лейк.

- Сюда бусы, сюда! – пищит Тайя, цепляясь за колючую еловую ветку задними лапками и отчаянно размахивая передними.
- Нет, сюда! – верещит с соседней ветки её сестричка Майя и швыряет шишкой. Четыре синички отчаянно машут крылышками и лишь поворачивают головки вправо-влево, пытаясь не уронить тяжёлые низки стеклянных шариков.
- Давайте-ка сюда, - решает спор Рыжуха Кистеуховна, выбегая на ветку повыше. Синички с облегчением сваливают бусы ей на голову и мчатся вниз за мишурой. Рыжуха Кистеуховна грозит кулачком всем сразу и споро находит в ворохе шаричных нитей концы:
- Тайка! Лови! Майка! Держи! – один конец бус летит на правую ветку, второй – на левую, и засопевшие было сестрички радостно принимаются крепить бусы к тёмной хвое. Рыжуха Кистеуховна отряхивает лапки и принимает у синичек ворох цветной колкой мишуры. – Эгей, беличий отряд, не спим!
Десяток бельчат разбегается по огромной ели, развешивая на её мохнатых лапах переливчатую праздничную сеть.
- Эй, Рыжуха Кистеуховна! – скрипуче кричат снизу. – А успеют ли пострелята твои?
- Да чтоб белки – и не успели? – отмахивается старшая белка, хвостом семафоря синичкам, куда нести шары, а куда – золочёные орехи и серебрёные шишки. - У вас как спорится, Колколап Тихоныч?
- Не спорится – горит! – отзывается от корней толстый седой ёж. – Эй, ежи, сдвинь левый прожектор, да камеру откати! - и Колколап Тихоныч, свернувшись в сердитый колючий шар, катится подгонять своих подручных. Рыжуха Кистеуховна кивает, отправляет последнюю синичку со звездой в лапках на макушку и спускается – осмотреть дело лап беличьих и крыл синичьих, да подправить, если понадобится. Эфир портить криво висящими шарами ой как не хочется!
- Как всегда, идеально! – Барсук Полосатыч, примчавшийся из чащи, глотает снег горстями и косит одним глазом на ёлку, вторым – на довольную белку. – Да разбудил, разбудил, - машет лапой в ответ на вопросительный взгляд Рыжухи Кистеуховны и валится в сугроб. - Идёт, ворчит, речь репетирует, грозится следующей зимой не проснуться.
- Он каждый год так, - отмахивается белка. – Колколап Тихоныч, вы готовы? Тут, говорят, Михайло Потапыч уже идёт!
- Мы, как есть, готовы, - рапортует ёж, выкатываясь из переплетения проводов и не то скрывающей их, не то просто оказавшейся лишней мишуры.
- И мы готовы, - добродушно басит, выходя на опушку, огромный медведь. – Ох, а нарядили-то, а насветили-то! А вот не проснулся б я?
- Тайку с Майкой подослала бы, - тихо бормочет Рыжуха Кистеуховна под дружный смех бельчат.
- О, ну это безотказный метод, - фыркает Михайло Потапыч, сгребает лапищей всю беличью ватагу и неторопливой поступью шагает под наряженную ёлку. – Ну что, пора, что ли?
- Один момент! – Колколап Тихоныч слегка поворачивает одну из камер и щелчком по хвосту загоняет в кадр одного из мельтешащих тут и там зайчат. – Можно!
Михайло Потапыч устраивает растерянного зайчонка на плече и улыбается, чуть щурясь в свете прожектора:
- Дорогие жители леса. Лесяне. Лесовцы. Соседи…

Бом-м… Бам-м… Тим осторожно выглядывает из-под одеяла, прислушивается: все спят. Все, кроме него и старинных часов с маятником, которые сейчас мягко, чуть хрипловато, отбивают полночь в гостиной.

Бом-м… Бам-м… Его Сиятельство граф Муррский недовольно дёргает ухом и сворачивается в кресле поплотнее, утыкаясь носом в пушистый живот – значит, завтра будет мороз, вспоминает Тим бабушкины слова, невольно ёжится и решительно отбрасывает одеяло. Нет уж, решил поймать Зимнего Деда – значит, решил. А луна в окне выныривает из-за упорно цепляющегося за неё кисейного облачка и лукаво, одобряюще подмигивает, кладёт светлую дорожку к двери комнаты.

Бом-м… Бам-м… Тим храбро ступает в лунный луч, зябко поджимает пальцы: холодно не завтра, холодно уже сейчас. Он задумчиво смотрит на тапки, но те и днём-то громко стучат по полу и сваливаются с ног на лестнице, а уж ночью! Нет уж. Ещё только маму с папой разбудить! Посмеются и вернут в кровать. Жди тогда ещё целый год! Тим ограничивается тем, что закутывается в одеяло и, чувствуя себя рыцарем в бархатном плаще, крадётся по лунной дорожке к двери. Интересно, бывают ли рыцари в пижамках с рыбками? В чём вообще они, рыцари, спят? Надо будет у родителей спросить, только они опять смеяться будут, вот всё им смешно! А Тиму семь лет и в мире столько всего неизведанного! Зимний Дед, например. Который наверняка сейчас суетится в гостиной, раскладывая подарки под ёлкой! И его нужно непременно увидеть, этого Деда, чтобы точно знать, что он существует!

Бом-м… Бам-м… Тим решительно поворачивает ручку.

- Скри-и-и-ип, - говорит предательница-дверь. Тим замирает, прислушивается, готовый стремглав нестись в кровать, но в доме тихо, и даже дверь, устыдившись, молчит. Тим на всякий случай грозит ей пальцем и выскальзывает из комнаты, волоча одеяло по полу. Дверь он оставляет открытой – а вдруг опять заскрипит? Тогда уж точно всех перебудит!

Бом-м… Бам-м… Тим крадётся вниз по лестнице, замирая и оглядываясь на каждом шаге: очень уж громко шуршит по ковру одеяло, но не бросишь же его на ступеньках! А вдруг споткнётся кто-нибудь? Да и Тиму нужно будет чем-то укрываться, когда он вернётся, а он обязательно вернётся, он ведь только одним глазком посмотрит на Зимнего Деда – и сразу же обратно.

Бом-м… Бам-м… В гостиной кто-то ходит. Точно ходит. Шуршит мишурой, посмеивается и что-то очень тихо напевает. Тим не уверен, но, кажется, этот голос называется «бас». Наверное, бас. Дед точно существует! Ну кто, кроме него, может ходить по дому, шуршать ёлкой и петь про снежные колокольчики? Но Тиму почему-то боязно заглядывать за дверь. А вдруг это вовсе не дед, а… сосед, например, пришёл воровать шарики и шишки? Сам ведь сказал вчера, что такую красоту могут и украсть, ишь, золотое всё, как настоящее!

Бом-м… Бам-м… Тим хмурится. Он рыцарь, пусть даже и в пижаме, и никому не отдаст шарики и шишки без боя! Жаль только, что меча у него нет, но он и так справится. У соседа тоже нет меча. И он – не рыцарь. Рыцари шарики не воруют, а добывают в бою или честно покупают, как Тим с папой. Впрочем, если сосед попросит, Тим ему шарик подарит. Даже два. И шишку. Он ведь великодушный рыцарь!

Бом-м… Бам-м… Тим храбро заглядывает в дверь и замирает на пороге. Никакой это не сосед. Это… это самый настоящий Зимний Дед! В белой шубе с меховым воротником, в сапогах и с во-о-от такой бородой! Стоит возле ёлки, поправляет гирлянду и насвистывает себе под нос. В доме свистит!

- Бабушка говорит, что свистеть в доме нельзя, денег не будет! – выпаливает Тим и тут же ойкает. Хотел же просто посмотреть, а сам! Вот Дед сейчас обидится и уйдёт! И не придёт больше никогда… Тим ёжится, кутаясь в одеяло, готовый зареветь. И пусть рыцари не ревут, но сейчас случай особенный.

Бом-м… Бам-м… Дед поворачивает голову и удивлённо смотрит на Тима:

- А зачем же мне деньги? – и голос у него низкий, гулкий и очень красивый, как в сказках. Точно бас. – У меня вон серебра сколько, - указывает рукавицей за окно, на залитые лунным светом, окутанные снегом кусты и деревья.

- Ой, - говорит Тим. – Простите. Я просто…

- Хотел посмотреть? – Дед усмехается в бороду и задорно подмигивает. – Ну смотри, - разводит руками, приосанившись.

- А можно, да? – Тим робко переступает порог, глядя во все глаза, стремясь разглядеть и запомнить всё: и большие белые рукавицы, и шубу, украшенную мишурой, и висящую на еловой лапе шапку, похожую на колпак, и тоже с мехом. А главное – пышную кудрявую бороду, весёлую улыбку и добрые глаза. Совсем как у папы.

Бом-м… Бам-м… Дед улыбается шире, манит к себе рукавицей:

- Конечно, можно, раз зову. Как звать-то тебя, храбрый человек?

- Тим, - гордо сообщает Тим и уже без опаски подходит к Зимнему Деду, осторожно гладит шубу. Мягкая, совсем как тот красивый мамин халат, который она ни разу не надевала, проворчав, что «непрактичный» и «не по сезону». Что такое «не по сезону» Тим не понял, а на «непрактичный» возразил, что зато красивый. И мама улыбнулась, но халат всё равно убрала обратно в коробку и в шкаф, пригрозив какой-то Светке непонятным страусовым боа. Тим хотел спросить, что это, но забыл.

- Вот что, Тимоша, - серьёзно говорит Дед.

- Бом-м… Бам-м… - перебивают часы. Дед, не глядя, отмахивается от них рукавицей:

- Сам знаю, не торопите! Ты мне, Тимоша, скажи, ладно ль я под ёлку всё сложил? – и широким жестом обводит украшенное шарами дерево. «Ладно» - это, наверное, «хорошо». Да, точно, в сказках так говорили. И Зимний Дед – сам Зимний Дед! – спрашивает у него, всё ли он правильно сделал? Тим, чувствуя, как горят щёки, старательно разглядывает красиво расставленные под тяжёлыми смолистыми лапами коробки и свёртки, обёрнутые цветной бумагой и украшенные бантами.

- Мне нравится, - важно заключает он наконец, и Дед смеётся, подбрасывая в рукавице золочёный шарик:

- Ну, значит, справился, - аккуратно цепляет шарик на ёлку и внезапно подхватывает Тима на руки. – Давай-ка, спать тебя уложу, а то уже глазёнки слипаются.

- И ничего не слипаются, - зевает Тим, упрямо трёт внезапно ставшие тяжёлыми веки. Вот как невовремя! Ещё бы с Дедом пообщаться!

- Конечно, не слипаются, - соглашается Зимний Дед и топает вверх по лестнице, совсем не боясь, что ступени заскрипят.

Бом-м… Бам-м… Скри-и-и-ип… Вот вредная дверь! Тим вскакивает, удивлённо трёт глаза. В окне сияет солнце, а Его Сиятельство граф Муррский спит в пятне света на полу, аккуратно уложив нос поверх пушистого хвоста. А ночью врал, что холодно будет! Вот же обманщик! А какой хороший Тиму сон снился! Жаль, конечно, что только сон…

- Скри-и-и-ип, - тихонько говорит дверь. Тим сердито оглядывается на неё и видит зацепившуюся за ручку серебряную с синими искрами мишуру. Совсем как та, которая украшала шубу Зимнего Деда. Тим осторожно подходит к двери, снимает мишуру и ойкает – на конце она разлохматилась и немного надорвана, будто была к чему-то пришита да зацепилась. К чему-то? К шубе, конечно же! Тим сжимает мишуру в кулаке и выбегает из комнаты:

- Мам! Пап! Я Зимнего Деда видел!